В глубине находилась маленькая темная часовня, в которой перед изображением Девы Марии мерцали свечи, и казалось, что она плывет по воздуху. Я прошел мимо нее по центральному проходу между скамьями. Было очень тихо, от лампы в ризнице падал рубиновый свет, у алтаря — крест XV столетия с распятым Христом, дождь барабанил по окнам.

Позади меня раздался скрип, и сухой, твердый голос спросил:

— Могу я вам помочь?

Я обернулся и увидел священника, стоящего в проеме часовни Девы Марии, — высокого, сухопарого мужчину в поношенной рясе. Его седые волосы с металлическим отливом были очень коротко пострижены, глаза глубоко запали, как будто он недавно болел, и впечатление это усиливала туго натянутая на скулах кожа. Лицо было странное. Человек этот мог быть солдатом или ученым, но это меня не удивило, когда я вспомнил, что на доске объявлений значилось, что он иезуит. Заметно было также, что боль — его постоянный спутник, и когда священник подошел, я увидел, как он тяжело опирается на палку из терновника и тянет левую ногу.

— Отец Верекер?

— Точно.

— Я разговаривал со стариком на кладбище, могильщиком.

— А, да, Лейкер Армсби.

— Если это его имя. Он сказал, что вы, возможно, сможете мне помочь. — Я протянул руку: — Кстати, меня зовут Хиггинс. Джек Хиггинс. Я писатель.

После недолгого колебания он пожал мне руку, но задержка произошла просто потому, что ему пришлось переложить палку из правой руки в левую. И все же в нем чувствовалась сдержанность, а может, это мне показалось.